Да, это именно так. История с опорами достаточно давняя. Она началась в своё время, когда опорами владели совершенно разные лица: СНТ, какие-то юрлица, частные владельцы. В какой-то момент этот бардак решили прекратить и найти одного владельца. Муниципалитеты, к сожалению, отказались. Хотя по большому счёту опоры являются инфраструктурой именно населённых пунктов. Это не элемент электрической сети, а инфраструктура посёлка, на которой висят в том числе электрические кабели, громкоговорители, камеры видеонаблюдения и наши оптические кабели.
То, что в своё время эти опоры передали энергетикам, привело к фатальному результату: теперь энергетики за всё хотят получить денег. Хотя, по большому счёту, деньги за это они уже получили — в тарифе на электроэнергию есть часть, которая идёт как раз за эти опоры. Получается, что потребитель, уже заплатив за опоры через тариф на электричество, вынужден платить за них второй раз — через тариф на интернет, в который включена стоимость этих самых опор. Причём если в электричестве это не очень большая сумма, то у энергетиков она достаточно велика. При нынешней стоимости опоры занимают очень большую часть тарифа, который платит конечный потребитель.
А в частном секторе другого варианта разместить кабели, по большому счёту, нет: закапывать в землю очень сложно, потому что под землёй уже масса всего закопано, там просто нет места. Получается, что федеральный монополист в лице энергетиков фактически диктует всему рынку телекома свои монопольные правила.
Конечно.
По нашим расчётам, если смотреть статистику, каждый клиент платит примерно за 5–10 опор, а каждая опора обходится, грубо говоря, рублей в сто. Итого от 500 до 1000 рублей из тарифа клиента, по идее, уходит энергетикам. Правда, если говорить честно, сейчас ещё идёт процесс выявления этих опор и заключения договоров, поэтому у большинства операторов клиенты пока не платят эти деньги.
Конечно. Конечному клиенту к тем деньгам, которые он платит сейчас, придётся доплатить, например, ещё 1000 рублей. При том что в частном секторе тарифы составляют примерно от 1000 до 2000 рублей. То есть в некоторых случаях рост в два раза, в некоторых — в полтора. Думаю, это будет очень весомая часть тарифа, и за её разумность и объективность мы как раз боремся.
Раньше была цена за одну опору, а теперь она установлена за каждый кабель и за каждый элемент инфраструктуры. То есть цену снизили в два раза, но не за опору, а за каждый элемент. А на одном столбе таких элементов может быть два, три, четыре. Фактически с одной стороны цену снизили вдвое, а с другой — увеличили количество тарифицируемых элементов в четыре раза.
Абсолютно верно. Они вроде как снизили цену в два раза, а на самом деле в два раза её увеличили.
Давайте говорить честно: энергетики — это федеральный монополист, причём один из крупнейших, на уровне «Газпрома». И когда возникают проблемы между крупнейшим федеральным монополистом и мелкими операторами связи, понятно, что весовые категории совершенно разные. Обычно для таких случаев существует Федеральная антимонопольная служба. Вся проблема в том, что членом правления «Россетей» является руководитель ФАС. Предполагать, что руководитель антимонопольной службы, одновременно являясь членом правления «Россетей», направит свою службу на регулирование цен в «Россетях», довольно сложно. Поэтому на это мы не надеемся.
На что мы надеемся? На то, что государство всё-таки найдёт способ и отрегулирует эти цены. В других странах — в Белоруссии, в Казахстане — просто принято решение: цена будет вот такая. И принято оно не теми, кто эти деньги потом вносит себе в кассу, а другими ведомствами — не могу сказать, кем конкретно, но такое решение там есть. У нас его пока нет: государство, к сожалению, в этом процессе не участвует.
Здесь уместна аналогия. У нас сейчас вопрос с частным сектором и опорами, а примерно такой же вопрос был в многоквартирных домах, где множество управляющих компаний точно так же гнобило операторов: будучи фактически монополистами, они придумывали свои правила и цены и выжимали эти деньги в конечном итоге из пользователей. Слава богу, был принят закон, который начал регулировать взаимоотношения между управляющими компаниями и операторами. В частном секторе такого закона пока нет — нет правил, по которым можно было бы работать. И если с управляющими компаниями хотя бы был выбор — не договорился с одной, ушёл работать с другой, — то здесь везде один монополист, с которым договориться практически невозможно. Пока живём так.
Любая реформа — это угроза. Угроза потому, что мы же как-то сейчас работаем. Мы адаптировались к ситуации, которая была, — хорошая она, плохая, какая угодно, — но мы нашли пути, как в ней работать. И тут вдруг все правила игры ломают и говорят: «Нет, теперь будем играть по другим правилам». Причём по другим правилам будем играть через месяц, через два, через полгода. И по этим правилам теперь надо платить в 10, в 20 раз больше, платить в фонд по миллиону.
Мы можем платить по миллиону, но этот миллион нужно откуда-то взять — а взят он будет с тех же потребителей. У операторов на самом деле нет своих денег: все деньги, которые есть у операторов, — это деньги потребителя. То есть мы должны взять деньги с клиента и на них заплатить в фонд, построить СОРМ, выполнить все требования по КИИ, отчитаться перед ФСТЭК, заплатить налоги.
ТСПУ, слава богу, хотя бы не за наш счёт: нам говорят — вот, мы вам ТСПУ профинансировали. Но профинансировано само оборудование. А его нужно поставить в стойку, которая, простите, стоит 200 000 в месяц. Умножаем на 12 месяцев — получается два с гаком миллиона, два с половиной. А 2,5 миллиона — это как бы не деньги? Это деньги, и их опять надо собрать с тех же клиентов. Получается, что каждое «бесплатное» предложение государства выливается в определённые суммы, которые опять нужно заплатить. А когда нужно платить за то, за это и за пятое-десятое — клиент же не резиновый.
Мы не можем увеличить цены в два-три раза: как только мы их увеличим, к нам тут же прибежит ФАС и спросит: «А чего это вы цены увеличиваете?» А вот почему цены увеличивают «Россети», почему-то никто не спрашивает — у них всё хорошо, у них всё сложилось. А если мы что-то увеличим, нас спросят сразу, более чем уверен.
