Перемены в космической индустрии сейчас прямо-таки революционные — и это напрямую сказывается на работе ИК‑4 МСЭ‑R. Если посмотреть на повестку будущей ВКР‑27, то сразу видно: львиную долю, а это порядка 80 %, занимают как раз спутниковые вопросы. И вот как раз рабочие группы ИК‑4 как раз и отвечают за исследования по 11 пунктам этой повестки.
При этом темы попадаются очень непростые. Например, вопрос выделения дополнительных полос для подвижной спутниковой службы — тут и прямое подключение спутников, и взаимодействие с абонентским оборудованием сотовых сетей. Или другая сложная задача: нужно проработать регламентные меры, чтобы не допустить несанкционированной работы абонентов негеостационарных спутниковых систем в тех странах, которые не давали на это разрешения.
Вообще в зоне ответственности ИК‑4 — все спутниковые службы: и фиксированная, и подвижная, и радионавигационная. Поэтому нагрузка двойная: с одной стороны, надо готовить исследования по повестке конференции, с другой — не сбрасывать со счетов текущую работу: рекомендации, отчеты, справочники.
Кстати, на собрании ИК‑4 в конце октября как раз утвердили отчет — в нем собраны примеры методологий, как оценивать уровни помех при координации негеостационарных спутниковых систем. А на следующий год в планах — одобрить сразу два справочника: по спутниковой связи и технологиям, а также по устойчивости космической деятельности.
И тут важно понимать: спутниковые системы работают глобально, поэтому все, что делает ИК‑4, имеет большое значение и для Администрации связи России, и для тех, кто разрабатывает и эксплуатирует спутниковые системы.
Сейчас рынок спутниковой связи меняется прямо на глазах. Низкоорбитальные группировки все сильнее захватывают рынок, а привычные источники дохода на геостационарной орбите потихоньку сокращаются. Из‑за этого ГСО постепенно перестает быть тем самым уникальным ресурсом, каким ее привыкли считать.
Аналитики, кстати, прогнозируют, что уже в 2028 году операторы низкоорбитальных (НГСО) систем обгонят по доходам операторов геостационарных сетей. И крупным традиционным игрокам на ГСО приходится уходить из тех высокодоходных направлений, на которых они десятилетиями строили бизнес. Причем дело не в том, что старые модели вдруг перестали работать, — просто те ресурсы, которые раньше шли на ГСО, теперь нужны в других местах. Капитал перетекает: его выводят с ГСО и вкладывают в низкоорбитальные группировки и многоорбитальные платформы. Рынок сейчас требует низкой задержки и глобального охвата — вот туда и идут деньги.
Но это вовсе не значит, что геостационарные спутники вот-вот уйдут в прошлое. У них по‑прежнему сильные стороны: высокая мощность, огромная зона покрытия и долгий срок службы. Благодаря этому ГСО остается экономически выгодной архитектурой для целого ряда задач. Особенно там, где важна суверенная инфраструктура, вещание или региональное покрытие. И цифры это подтверждают: пару лет назад заказы на производство ГСО‑спутников резко упали — до четырех штук в год. А сейчас ситуация выправилась: сейчас заказывают уже 14 спутников в год.
Еще один острый момент — борьба за радиочастотный спектр между операторами ГСО и НГСО. Это противостояние началось еще до ВКР‑23 и идет на самых разных уровнях. Ожидается, что на Полномочной конференции в Дохе (с 8 по 27 ноября 2026 года) некоторые страны предложат добавить в повестку ВКР‑27 новый пункт — чтобы снять ограничения на излучения НГСО‑систем. Эти лимиты ввели еще на ВКР‑2000: тогда их ставили специально, чтобы защитить ГСО‑сети от помех со стороны НГСО.
Если посмотреть на саму философию использования радиочастотного спектра и орбит, тут у сторон разные приоритеты. Операторы НГСО, по сути, пытаются тягаться с волоконно‑оптическими сетями — соревноваться по объемам, скорости и задержке сигнала. А операторы ГСО, наоборот, делают ставку на качество передачи данных и на то, чтобы сигнал шел без помех.
Если честно, ВКР‑27 — это, по сути, конференция со спутниковой повесткой дня. Российские специалисты участвуют в изучении и обсуждении практически всех ее пунктов — в рамках Плана подготовки Администрации связи России к ВКР‑27, который утвержден ГКРЧ. По итогам исследований — на национальном, региональном и международном уровнях — прорабатываются разные варианты реализации каждого пункта повестки.
Возьмем для примера пункт 1.13 — он как раз про распределения подвижной спутниковой службы в диапазоне от 694/698 МГц до 2,7 ГГц для прямого подключения спутника к пользовательскому оборудованию IMT. Там масса вопросов: технических, эксплуатационных, организационных, регуляторных — и по каждому поддиапазону они свои. Разные страны по-разному подходят и к критериям защиты, и к методикам оценки помех наземным сетям. И вот что интересно: у разных стран и регионов есть свои предпочтительные поддиапазоны для подключения абонентских устройств через спутник, а в некоторых полосах отдельные страны вообще не рассматривают распределение для ПСС. Причем многое по этому пункту решится только на заключительном этапе конференции.
Самые горячие дискуссии, пожалуй, идут по двум темам. Первая — несанкционированное использование абонентского оборудования, это пункт 1.5. Вторая — применение пункта 4.4 Регламента радиосвязи МСЭ: он допускает использовать полосы частот вопреки Таблице распределения радиочастот — но только если нет помех станциям, работающим в соответствии с международным распределением спектра, и без права подавать жалобы на помехи. Это тема Е пункта 7.
Позиция России тут последовательная: мы выступаем за строгое уважение суверенных прав государств и за то, чтобы абонентские устройства не работали несанкционированно на территории стран, которые разрешения на это не выдавали. И использование полос по пункту 4.4 Администрация связи России рассматривает как исключение, а не как норму. У США и ряда других стран подход ровно противоположный: они считают, что любые ограничения на внедрение глобальных НГСО-систем могут ограничить их применение.
Знаете, если смотреть на перспективы выделения спектра для связи «спутник — устройство» (direct‑to‑device) по пункту 1.13 повестки ВКР‑27, то главная угроза тут не для спутниковых операторов, а скорее для наземных. По сути, сейчас формируется совершенно новая экосистема связи и информационно‑коммуникационных технологий.
Причем технология D2D внедряется сразу в двух направлениях. Во‑первых, речь идет о выделении полос частот ПСС в рамках тех диапазонов, которые используют наземные сотовые сети (IMT). Во‑вторых, D2D уже начинают применять и в традиционных полосах ПСС — в L‑ и S‑диапазонах.
И вот тут становится понятна тревога сотовых операторов. Некоторые спутниковые игроки планируют строить или покупать десятки тысяч базовых станций сотовой связи — это серьезно меняет расклад. Отсюда и новые объединения: например, тройка крупнейших американских операторов — AT&T, Verizon и T‑Mobile — и ведущие европейские игроки — Deutsche Telekom, Orange, Telefónica и Vodafone — создают коалиции, чтобы сдерживать экспансию Starlink Mobile и других подобных проектов. И, на мой взгляд, их опасения вполне обоснованны.
Еще стоит учитывать, что рынок прошел через целую волну слияний, поглощений и банкротств среди крупнейших игроков спутникового сегмента. Теперь наступает интересный этап — как раз для сотовых операторов. А это, напомню, порядка 10 миллиардов активных подключений по всему миру.
В целом технология D2D способна стать новым уровнем глобальной телекоммуникационной инфраструктуры. Она поможет закрывать «белые пятна» в покрытии и в итоге повысит общую социальную и экономическую устойчивость.
Смотрите, космическая отрасль сейчас входит в период быстрых и, по сути, необратимых перемен. Растут мегасозвездия спутников связи, появились идеи и первые реализации орбитальных дата-центров, выходят новые типы полезных нагрузок — и все это радикально наращивает масштабы деятельности на орбите. Уже никого не удивишь заявками на группировки в десятки и сотни тысяч спутников, а порой — и больше миллиона.
Причем дело не только в «железе». Космос перестает быть просто средой для передачи данных — он превращается в центральную арену глобальной промышленной политики. Орбитальный поворот уже начался, и теперь отрасли предстоит выбрать: либо эффективность монопольного доминирования, либо устойчивость суверенных систем.
Сама спутниковая индустрия растет рекордными темпами, а вот нормативно-правовая база — и международная, и национальная — за этими темпами не успевает. Приходится констатировать: уже несколько лет Федеральная комиссия связи США принимает решения, которые создают исключительные условия для превосходства американских спутниковых систем и технологий, — и в значительной части эти решения не соответствуют международным нормам и правилам.
Международные организации, включая МСЭ, тоже упираются в старые подходы и методы принятия решений. А это уже не отвечает ни темпам развития отрасли, ни потребностям стран в новых международных правилах регулирования ограниченных ресурсов спектра и связанных с ними орбит.
Поэтому большие надежды сейчас связывают с решениями Полномочной конференции в Дохе в ноябре 2026 года и их реализацией на ВКР-27 в Шанхае в октябре 2027-го.
Знаете, про развитие космической отрасли в России можно вообще отдельный разговор вести. Сейчас у нас идет проект «Бюро 1440» — он называется «Рассвет». Суть в том, чтобы вывести на низкую орбиту порядка 300 спутников до 2029 года: они должны обеспечить полноценный высокоскоростной интернет и связь. Уже сделали два первых запуска коммерческих спутников — это уже неплохой шаг вперед.
Понятно, что пока рано говорить о какой‑то прямой конкуренции: группировка сейчас насчитывает примерно 30 спутников, а у Starlink их больше 11 тысяч, у OneWeb — около 700. Так что сравнивать масштабы пока преждевременно.
Еще важный момент — про использование частотно‑орбитального ресурса за пределами национальных границ. Тут все зависит от процедур: нужно завершить координацию с зарубежными спутниковыми системами и зарегистрировать частотные присвоения системы «Рассвет» в МСЭ. Только после этого можно будет обсуждать возможности работы вне страны.
Отдельно стоит упомянуть планы по геостационарной орбите: в 2029 году должны запустить четыре спутника ГСО, а в 2030‑м — еще четыре. Это нужно, чтобы заменить отработавшие свой срок спутники «Экспресс».
Борьба за ограниченный радиочастотный спектр шла всегда, но в последние годы она стала заметно ожесточеннее. И дело не только в экономических рычагах — когда доступ к ресурсу получают, просто покупая компании, которым спектр уже принадлежит. Подключаются и политические рычаги, вплоть до шантажа.
Самый свежий пример: Amazon объявила о покупке Globalstar за 11,5 млрд долларов — плюс соглашение с Apple о спутниковой связи через Amazon Leo. А до этого Starlink выложил 17 млрд долларов за 50 МГц спектра в S-диапазоне (2 ГГц), купив лицензии у спутникового оператора EchoStar. При этом европейские планы по гармонизации использования спектра в S-диапазоне между европейскими операторами вызвали недовольство США и поступило предупреждение, что Брюссель столкнется с суровым американским возмездием, если продолжит предлагать ограничить спутниковый спектр S-диапазона исключительно европейскими операторами.
Кстати, слова профессора Марка Кривошеева — того самого, чье имя носит «НИЦ «Телеком»» — сказанные 20 лет назад, сейчас звучат особенно актуально: «Кто будет владеть спектром — тот будет владеть миром». Starlink и правда сметает на своем пути препятствия и на национальном, и на международном уровнях: скупает спектр, бизнесы и, чего скрывать, лояльность правительств на разных континентах. Противостоять этому можно, на мой взгляд, только двумя вещами: конкурентными услугами и прочной международно-правовой базой регулирования глобальных ресурсов.
Теперь о правилах распределения радиочастотного спектра — «первым пришел, первым получил». Справедливость такого подхода можно обсуждать. Но есть нюанс: справедливый доступ завтра, послезавтра и потом обеспечивается в основном резервированием ресурса между всеми существующими и будущими пользователями. Классический пример — План Приложения 30В Регламента радиосвязи (фиксированная спутниковая служба в C- и Ku-диапазонах): вот уже больше 40 лет страны ждут, когда смогут реально воспользоваться этим ресурсом. Тут важно помнить: спектр — ресурс, который востребован либо сейчас, либо в будущем. Складирование спектра ведет к его неэффективному использованию, но при огромных инвестициях в спутниковые проекты операторам нужна уверенность в стабильной и предсказуемой международной базе.
Что касается перспектив, то видится такая схема: регулирование использования ограниченных ресурсов глобальными спутниковыми операторами могло бы идти на регулярных многосторонних собраниях по координации — раз в год или, может, раз в два года — с участием администраций и операторов, которые развернули группировки и используют частотно-орбитальный ресурс. Подобный формат, кстати, уже существует: в соответствии с Резолюцией 609 такие собрания проходят у операторов спутниковой навигации. И вот на таких площадках вопрос приоритетности заявлений и регистрации частот компаниями, резервирующими большие объемы спектра, наконец будет решаться в практической плоскости.
Знаете, если посмотреть на 6G с технической стороны, то это уже не просто связь — это целая экосистема. В ней будут и спутниковый, и наземный компоненты, а роль ИИ станет очень широкой. При этом большие надежды связывают с оптическими линиями связи и с выводом в космос ЦОДов: это позволит многое обрабатывать прямо в космосе и не гонять на Землю огромные потоки данных. А заодно вырастет эффективность использования спектра в радиолиниях «космос — Земля» и «Земля — космос».
Еще один серьезный момент — массовые терминалы, то есть обычные смартфоны, которые смогут работать напрямую через спутник. Это, скорее всего, потребует кардинальных перемен не только в регулировании доступа иностранных спутниковых систем на национальные рынки, но и вообще поменяет привычные права, свободы и финансовые отношения по всему миру.
Вот простой пример: спектр, который приобрел Илон Маск, дает возможность организовать прямую связь между спутником и смартфоном вообще без наземной инфраструктуры. Получается, частная компания способна предоставлять глобальные телеком‑услуги в обход национальных сетей, государственного надзора, географических границ и даже межгосударственных соглашений. В таких условиях национальное лицензирование, по сути, теряет смысл. Для правительств это означает серьезные последствия: они могут потерять контроль над собственной инфраструктурой и над тем, как распределяется ограниченный радиочастотный ресурс.
Коммуникации сегодня проникли буквально во все сферы экономики и повседневной жизни. И мы уже видим похожие сдвиги в финансах: некоторые компании дали миллионам людей возможность обходить национальные банковские системы с помощью стейблкоинов и криптовалютных платежей. Люди держат цифровые активы, номинированные в долларах, и делают международные переводы без участия центрального банка или местных финансовых учреждений. Это напрямую влияет на корпоративные структуры, рынок труда и налогообложение.
Параллельно размываются традиционные государственные монополии — и на контроль информации, и на денежно‑кредитную политику. По сути, глобальное влияние будет у тех, кто управляет каналами глобальных спутниковых систем НГСО.
И тут вопрос уже не в том, можно ли остановить эти перемены. Вопрос в другом: смогут ли правительства адаптироваться и сохранить значимый контроль над силами, которые меняют нашу коллективную жизнь. SpaceX, например, ясно дает понять, что спор идет уже не столько о контроле над данными, сколько о самой инфраструктуре. Власть, по большому счету, переместилась в небо. И если не учитывать эти сдвиги, то с каждым новым запуском и каждой новой строкой кода правительствам будет все сложнее «дотянуться до звезд».
